На следующий день нас ждал десерт – Музей Метрополитэн. Знаменитые музеи искусств с их богатейшими коллекциями – моя давняя слабость. Сколько раз я выслушивала пылкие аргументы, что познавать страны и города лучше в прогулках по городу, что архитектура городов дает намного больше, чем скучные залы музеев, что в путешествиях жалко тратить время на их посещение. Не убедили меня эти аргументы. Музеи дают эстетическое наслаждение, удовлетворяют исследовательскую страсть, и пробуждают необычное чувство причастности к живой и великой истории вида homo sapiens sapiens. Шедевры живописи – это безусловный общечеловеческий эквалайзер. Все мы равны перед лицом Сикстинской Мадонны.
Можно не сомневаться, что, ко времени нашей с Андреем поездки в Нью-Йорк, в Метрополитэне я уже была. А теперь сгорала от нетерпения, когда, наконец, смогу пройти с ним по своим любимым залам и понаблюдать за его реакцией на то, что ему предстояло увидеть.
В Метрополитэне нет ни одного из самых знаменитых шедевров живописи, но зато он владеет настолько обширной и разнообразной коллекцией, что с ее помощью запросто можно изучать мировую историю искусства, начиная от бесконечно далеких артефактов бронзового века и заканчивая пестрым двадцатым веком. Двигаясь по его просторным залам, можно видеть, как одна цивилизация сменяла другую. Перед нашими глазами проплыли грубоватые статуэтки из Урука, первого настоящего города в истории человечества, построенного в Месопотамии загадочными шумерами, легко узнаваемые рельефы и статуи Древнего Египта, непривычные артефакты древнейшей китайской династии Шан. Ближневосточные государства на наших глазах сменяли друг друга: Аккад, Вавилон, Ассирия. А вот, наконец, на исторической сцене появились европейцы: Крит, Киклады, архаичная Греция, греческая высокая классика, Римский период. Провал. Усилиями варваров искусство в Европе практически исчезло. Лишь через несколько веков в Старом Свете появились неуклюжие фигуры святых мучеников глухого Средневековья, призрачные единороги и насмешливые химеры, а также тяжелые силуэты мадонн с младенцами, написанные на золотом фоне. Ну и младенцы! Непропорциональные фигурки с хмурыми взрослыми лицами.
И, наконец, мой самый любимый момент: тысячелетняя история Средневековья подходит к концу, и, постепенно, начинают оживать лица святых, мадонн и младенцев, уходит уродливая диспропорция и неподвижность фигур, краски на картинах становятся светлее и ярче. Эпоха Возрождения начинает свой победный путь по Западной Европе, и Старый Свет расцветает в сияющих лучах нового времени. Все лучшее, что было создано в эпоху Возрождения, находится в Европе (и слава богу: меня ужасно раздражают истории, подобные судьбе знаменитого фриза Парфенона, который хозяйственные англичане уволокли в свой Британский музей), но и в Метрополитэне достаточно произведений этого периода, чтобы понять, как расцветала Европа в течение трех веков.
На мой взгляд, из всей коллекции Метрополитэна лучше всего это великое возвращение в Европу оптимизма и жизнерадостности дают почувствовать три (далеко не основных) экспоната: два рисунка – Леонардо и Микеланджело, и майолика восхитительного флорентинца Андреа делла Роббиа.
И Леонардо, и Микеланджело были гениальными рисовальщиками. Если оставить в стороне живопись, то одни только их рисунки составили бы счастье любого музея мира. Метрополитэн оказался гордым обладателем эскиза к знаменитой Ливийской сивилле (одной из сивилл Сикстинской капеллы) Микеланджело и эскиза к «Мадонне с младенцем и Святой Анной» Леонардо. Великолепное юное и мускулистое тело сивиллы и нежное, полное жизни лицо мадонны бесконечно далеки от своих библейских сюжетов. Не в сюжетах дело, а в бьющей через край радости жизни, проявляющейся в любых мелочах.
В принципе, с Леонардо и Микеланджело все понятно: это величайшие гении человечества, поэтому от них закономерно ожидаешь глубины проникновения в суть вещей, часто превосходящего реалии современной им эпохи. Другое дело – семейное творчество скульпторов Луки и Андреа делла Роббиа. Они плоть от плоти своего времени и в их работах проявляется именно современная им эпоха. На мой взгляд, длительный период возвращения в Европу любви к жизни достиг своего апогея, когда на майоликовых рельефах замелькали толстенькие ангелочки Луки и Андреа делла Роббиа. И на рельефе Метрополитэна радуются жизни как раз такие ангелочки, вместе с младенцем Иисусом. Этот чудесный пухлый младенец в перетяжках не имеет ничего общего с кошмарными изображениями на средневековых произведениях живописи. Этого хочется посадить на колени, пощекотать и потискать, как самого настоящего младенчика.
Возможно, потому, что с эпохой Возрождения лучше, все-таки, знакомиться в Европе, Андрей не проникся моим восторгом по отношению ней и бестрепетно вышел из залов Ренессанса в более поздний период. И был наповал сражен Вермеером, гениальным голландцем, проникшим в тайну солнечного света. Каким-то непонятным образом Андрей через весь зал усмотрел небольшие по размерам полотна, решительно прошагал к ним через весь зал и замер перед ними минут на сорок. Я тихонечко радовалась рядом: ради таких моментов мы и ходим в музеи, снова и снова.
Мы провели в Метрополитэне еще несколько часов, перед нашими глазами промелькнули барокко и классицизм, импрессионизм и постимпрессионизм, а затем и весь пестрый двадцатый век, отмеченный ярким присутствием наших соотечественников. Меня порадовал роскошный портрет моего любимца, князя Шарля-Мориса Талейрана де Периго, оставившего в истории весьма неоднозначный след. И еще одна картина произвела впечатление на нас обоих: «Жанна Д’Арк» загадочного Бастьен-Лепажа.
Визиты в музеи такого уровня требуют значительных эмоциональных и интеллектуальных усилий, поэтому, выйдя из Метрополитэна, мы решительно направились в Центральный Парк восстанавливать свое душевное равновесие. Это изумительное по красоте место, в котором запросто можно провести целый день. В нем только зелень и вода, но почему-то его отчетливо воспринимаешь как одно из воплощений урбанизма. В тени роскошных широколиственных деревьев мы обрели покой после богатого спектра эмоций, пережитых нами в музее Метрополитэн.
